perecati_polina

Category:

Про очередную инициацию, двойной день рождения и любовь

Не знаю, замечали вы или нет, в нашей стране родами принято хвастаться. Вернее, не самими родами, а степенью их тяжести и невыносимости. Особенно это распространено среди поколения наших мам и бабушек — собравшись вместе, они увлеченно меряются степенями трудностей и ужасов, через которые прошли, чтобы получить деточку. От своих ровесниц и женщин младше я тоже слишком часто слышу истории именно в таком ключе, когда дети рождаются на свет вопреки всему, через множество препятствий и осложнений, а матери таким образом автоматически становятся героинями.

Объяснить эту парадигму я могу лишь тем, что роды — одна из наиболее значимых женских инициаций. Это наш путь героя, часто недооцениваемый в мире, где героями чаще становятся мужчины и их инициации считаются более ценными и значимыми. Ну да, и здесь без феминизма не обошлось)

Так вот, я не герой.
Дальше пойдет непосредственно о рождении Рика, поэтому кому не хочется — дальше не надо читать.

Рик родился именно так, как я себе представляла в самом начале своей беременности. Удивительно, но на тот момент у меня было четкое понимание, чего бы я хотела: добрых врачей, Григория рядом и эпидуральную анестезию. Правда, по мере роста живота мне становилось все тревожнее, и уже к середине пути мое воображение рисовало страшные картинки, в которых все пошло не так и закончилось в лучшем случае кесаревым. Картинки пугали, поэтому я до последнего откладывала выбор роддома, подготовительных курсов и прочего. К середине восьмого месяца меня накрыло осознанием, что дальше откладывать некуда, и я огляделась вокруг.

Первым делом я отправилась на подготовительные лекции в родную женскую консультацию. Это было интересно с точки зрения интеллектуально-познавательной, но совершенно бесполезно в плане практического применения — нам рассказали много теории и не провели ни одного практического занятия.

Хорошие курсы мне подсказала подруга, в их программу входила не только теория, но и постановка родового дыхания и йога. И уже сейчас я могу сказать, что это пригодилось и очень помогало. Кроме того, ведущая группы, Вита Шувалова, щедро делилась знаниями о роддомах, врачах и акушерках. Я очень боялась попасть в Снегиревку по показаниям, потому что всю беременность наблюдалась у гематолога, а еще не хотела рожать одна. Поэтому единственным вариантом для меня были роды по контракту.

Из всего множества вариантов я выбрала роддом с самыми хорошими отзывами — тринадцатый (кардиологический). Уже позже я узнала, что именно он подменяет Снегиревку, когда та закрывается на дезинфекцию, и это оказалось дополнительным фактором, придавшим мне уверенности, что здесь точно все будет в порядке. От той же подруги я услышала, что в этом роддоме нет ни одной неудачной бригады — поэтому врача и акушерку я выбирала просто по фотографиям и внутреннему отклику. И не ошиблась.

И врач, и акушерка при встрече оказались высокими женщинами примерно моего возраста, но куда более уверенной, чем моя, комплекции. Я смотрела на них и ощущала надежность, а это было крайне важно. Мы заключили договор и договорились о дне моей госпитализации на случай, если до этого дня ничего не начнет происходить.

***

27 ноября, накануне дня, когда мне надо было ложиться на дородовое, мы внезапно осознали, что успели сделать все, что хотели — ремонт в комнате наконец-то был закончен, второй этаж достроен, пройдены все необходимые обследования, собраны сумки в роддом, закончены все насущные дела. Мы погуляли по парку, выпили вкусного чая с пирожными в Буше, попали под небольшой снегопад, пересмотрели сразу две серии Хауса, в общем, провели день в расслабленных удовольствиях. Ночью у меня стало потягивать живот, я несколько раз просыпалась, но вскользь, не до конца, и легко засыпала снова.

Утром я проснулась пораньше, чтобы собраться и поехать, спустилась вниз и почувствовала, что из меня что-то вылилось. Я помню, как смотрела на темные капли на полу и восхищалась тем, что это происходит сейчас, не раньше и не позже, а именно в день, когда моя врач дежурит и уже ждет меня, когда все дела закончены и мы полностью готовы к встрече с детенышем.

Я разбудила Григория и позвонила врачу.
— Это слизистая пробка, — бодро успокоила она меня. — Позавтракай повкуснее и приезжай, я жду.

В роддом мы приехали только к двенадцати — долго прособирались, я пыталась есть, считать время между уже более явными схватками, проверяла зачем-то, все ли упаковала... В приемной врач осмотрела меня и отправила Григория домой. Нет, это были уже роды, но лишь самое их начало, до интересного оставалось еще очень много времени.

Меня переодели и проводили в родзал. Там было светло, чисто и почему-то уютно и спокойно. За окном падал снег. Первые три часа мне довольно часто писали ребята из Д'Ома с вопросами, как дела, но потом перестали, наверное, не дождавшись динамики. Ну да, не все в курсе, как долго могут длиться роды)

А процесс и правда шел медленно. Несколько часов я провела на фитболе с регулярными схватками, которые не менялись, не становились интенсивнее и ярче, замеряя секундомером отсутствие изменений. Этот период был очень медитативным, я чувствовала себя умиротворенно, проживала короткие периоды боли и расслаблялась на пять минут между ними. Наконец, у меня стали подтекать воды, и врач сказала, что вот теперь я точно рожаю, и можно звать Григория.

Он приехал к шести. Я была, кажется, еще более умиротворенной, чем днем, несмотря на усилившуюся интенсивность схваток. Раскрытие шло медленно, медленнее, чем должно было, но каким-то чудом я не беспокоилась об этом. Помню свои мысли: «Адреналин — твой враг, все происходит прекрасно и своим чередом, тебе не о чем беспокоиться, лови цзен, релаксируй» — и я релаксировала с глуповатой улыбкой на лице. Это было что-то трансовое, я попросила оставить лишь небольшой ночник, раскачивалась на фитболе, а на схватке Григорий делал мне массаж крестца. У нас был с собой планшет с подготовленной заранее музыкой, но никакой музыки не хотелось. Не хотелось вообще никаких внешних раздражителей и отвлекалок, я полностью погрузилась в себя, и мне там было хорошо.

Все поменялось ближе к ночи. Я вышла из родзала походить по коридору, чтобы ускорить процесс, дошла до туалета и поняла, что не могу вернуться, да что там, не могу больше сделать ни шага. Кажется, я зависла там очень надолго, потому что меня начали искать. Наконец за мной прибежала испуганная врач и помогла мне дойти обратно. «Зато, наверное, сейчас все пойдет быстрее и скоро закончится», — подумала я, и ошиблась. Раскрытие было все еще недостаточным.

— Нужен окситоцин, а сначала эпидуралка, — сказала врач, и меня накрыло паникой.

Больше всего я боялась, что мои роды пойдут по сценарию родов моей матери — со всеми мыслимыми и немыслимыми стимуляциями, разрывами, реанимацией и четырьмя днями в интенсивной терапии, куда ребенка не только не приносили, но где о нем еще и ничего не говорили, чтобы пациентка «не волновалась». И вот все эти картинки мгновенно вспыхнули в моей голове, и так же мгновенно я вылетела из своего умиротворенного транса.

Дальше помню, что почему-то объяснить, что пугает меня не анестезия, а окситоцин, я не могла — мне казалось, что мои причины слишком личные, чтобы о них говорить, и одновременно слишком несущественные, чтобы принимать их в расчет. Так что следующие полчаса врач, акушерка и даже Григорий убеждали меня в том, что эпидуралка — штука безопасная, нужная и поможет мне расслабиться и перестать адреналинить. Я слушала их доводы и отчетливо понимала, что они правы, что я сама это отлично знаю, и не могла сказать, что дело совсем в другом... Наконец, я спросила сама у себя, чего я боюсь на самом деле и выговорила ответ вслух:

— А я точно смогу родить сама?

Догадываюсь, что звучало это не слишком логично. И врач, и акушерка выпучили глаза, и наперебой принялись убеждать меня, что, конечно, по-другому и быть не может. И я согласилась.

Была почти полночь, наступало 29-е ноября — день рождения Григория. Пришел анестезиолог — квадратный мужчина с квадратной головой, квадратной фигурой, квадратным лицом, квадратными кирпичеподобными ладонями и огромными пальцами. Я посматривала на его руки и изумлялась, как он будет делать ими столь тонкую работу. От него веяло уверенностью. Он пытался смешить меня, пока делал обезболивание для постановки катетера и ставил сам катетер в позвоночник. Помню, что я вскрикивала, хотя боль была не такой сильной, как последние долгие схватки. Я вскрикивала и ловила себя на том, что кричать от уколов у меня есть внутреннее разрешение, а кричать на схватках — нет, и это удивляло меня.

Наконец, все было сделано. Я лежала на боку, к моей спине была подведена система от умной капельницы с автоматической дозировкой анестезии, с другой стороны висели пузыри с окситоцином и физраствором, капавшими в другой катетер, на руке, мой живот опоясывали датчики КТГ-монитора, я слушала сердцебиение Рика и медленно переставала чувствовать свои ноги. Боль уходила, хотя схватки ощущались, я могла продышать каждую из них, и это успокаивало — я понимала, что буду чувствовать все, что нужно, чтобы участвовать в процессе.

Меня трясло, очень сильно трясло, и я не могла расслабить тело. И тогда ко мне на кровать села акушерка, обняла меня и долго-долго сидела так, укрывая меня теплой голубой нетканкой и собой. Она была со мной, пока сильная дрожь не прошла. Почему-то тогда она не попросила побыть со мной Григория, но именно ее участие было уместнее. Наверное, именно тогда я почувствовала, что могу полностью доверять ей, и это было замечательно.

А потом мы остались вдвоем с Григорием и даже немного поспали. Помню, что в какой-то момент я начала продышивать схватки, не просыпаясь) Трансовое состояние вернулось, а с ним и умиротворение. Пару раз заходила врач, проверяла раскрытие и радовалась — с окситоцином дела пошли заметно быстрее. И когда я отчетливо ощущала, как мой крестец встает дыбом, врач предложила нам решить, остается ли со мной Григорий на последний этап. 

Она ушла, а мы начали разговор с одного вопроса, заданного хором:

— Как ты хочешь? — и рассмеялись. После этого стало понятно, что обсуждать тут нечего, но Григорий все же успел сказать, что не боится, а я — что хочу, чтобы он остался)

Наконец к нам зашли наши врач и акушерка, последний раз посмотрели раскрытие и предложили мне поделать некоторые упражнения) После подготовительных курсов я знала, что иногда детям нужна помощь, чтобы занять правильное положение перед катапультированием вовне, поэтому я не удивилась и с полным доверием честно пыталась принимать смешные и странные позы и дышать забавными, но очень трудоемкими способами, попутно радуясь, что не бросила йогу и занималась буквально до последнего дня.

И вот около четырех утра физкультура закончилась, наши акушерка и врач быстро оделись в одноразовые голубые халаты и шапочки и позвонили неонатологу, вместе с которой в родзал пришла медсестра с тележкой звенящих инструментов.

— А теперь рожаем! — объявили они, включили свет, и слаженно принялись модифицировать кровать, не поднимая меня оттуда. Модифицированная кровать была интересной и, как ни удивительно, удобной. Я попробовала упоры и рычаги — с последними было проще, потому что одна нога у меня не двигалась совсем, а вторая сохранила чувствительность, но на импульсы отвечала вяленько. Врач посмотрела на мои попытки и попросила Григория о помощи. Дальше моими ногами они управляли вдвоем, и это очень помогало.

Следующие минут двадцать тянулись бесконечно — врач и акушерка пытались объяснить мне, как дышать и какие мышцы напрягать, а я никак не могла сделать все правильно, хотя инструкция очень походила на тренировку с подготовительных курсов. В какой-то момент Григорий включился и объяснил мне то же самое в терминах из йоги, пояснив попутно, что именно у меня не получается. И я поняла!

А дальше все произошло очень быстро и просто: за два вдоха подряд родилась голова Рика.

— Дадим передохнуть? — спросила врач.
— Нет уж, давайте рожать! — воскликнула акушерка.

И за третий вдох родился весь Рик. Вот так быстро и так просто. Я смотрела туда, где только что возвышался мой живот, и видела красного в слизи и крови человечка. Он был больше, чем я ожидала, и было удивительно, что вот это только что было внутри меня. Он не двигался, не дышал и казался абсолютно неживым. Я видела пуповину, совсем не такую, как в моих представлениях — мне казалось, что она будет выглядеть как гладкий провод, а она походила на перевитый шнурок.

Внезапно Рик закричал, и одномоментно зашевелился, и было невообразимо удивительно, как из куска мяса он превратился в живое существо, у которого движется и дышит все, каждый пальчик! Его тут же подхватила на руки неонатолог и положила мне на живот. Он был горячим. С подготовительных курсов я помнила, что дети пытаются ползти, когда их выкладывают на живот, поэтому потянулась схватить его, но неонатолог остановила меня, накинула на Рика пеленку и только после этого скомандовала:

— А теперь держи!

Я обнимала Рика через медицинскую пеленку, он попискивал, а Григорию в это время доверили перерезать пуповину. Хотелось заплакать, но почему-то не получалось.

Потом Рика забрали, помыли, одели и дали в руки Григорию. И пока тот, удивленный, носил мелкого по родзалу, я заканчивала роды. Появилась и была унесена на анализ плацента, мне рассказали об эпизиотомии, которую пришлось сделать, и стали зашивать разрез, заодно рассказали о лопнувшем сосуде и кровопотере, влили хорошую дозу средства для увеличения свертываемости крови и стали снимать катетер. Я чувствовала, как меня зашивают, но это не шло ни в какое сравнение с отдиранием от руки пластыря, которым катетер был закреплен) Ну да, у меня странное восприятие болевых ощущений.

Когда все операции со мной были сделаны, акушерка забрала Рика у Григория и приложила к груди — ощущения были странные, близкие к болезненным. Пока детеныш ел, мы слушали лекцию о грудном вскармливании, я боялась, что все забуду, но почему-то все запомнила. Потом Рика положили под лампу, чем он был крайне недоволен, а мне принесли чаю и творожную запеканку, которую мы ели вдвоем — Григорий от голода, а я скорее из чувства долга, есть еще не хотелось. И спать не хотелось тоже, я отслеживала это и понимала — все в порядке, кровотечения, которого я боялась, нет.

Помню, что приходил тот самый квадратный анестезиолог вынуть катетер из позвоночника, что врач заглядывала спросить, как дела и предложила нас сфотографировать втроем — это было очень мило. Помню, что Григорий звонил своей маме поделиться новостями, и она поздравляла меня. Рика мы забрали из-под лампы почти сразу, обнаружив, что ему жарко, и дальше он лежал рядом со мной, завернутый в зеленое одеялко.

Дальше было послеродовое, куда меня везли на каталке, а я смотрела в потолок, и надо мной проплывали лампы, а женщины вокруг улыбались мне. Были звонки и сообщения, все поздравляли меня, шутили про лучший подарок на день рождения Григорию. Был сломанный душ, ночные развеселые чаепития с соседками по палате, визиты врачей, осмотры, первые прививки, наконец, снятие швов, выписка...

Через несколько дней дома мы смотрели на детеныша, уснувшего, пока я читала ему «Волшебную зиму» Туве Янссон, и внезапно Григорий сказал:

— Я влюбился. В него.

Это был настолько лиричный момент, что мне было трудно пережить его. Поэтому я пошутила:

— Мне ты такого не говорил!

— И в тебя тоже, — ответил Григорий. — Вот сейчас.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your IP address will be recorded