perecati_polina (perecati_polina) wrote,
perecati_polina
perecati_polina

Categories:

РОковая женщина

Чтобы ни у кого не возникало лишних вопросов: рассказывая о подобном, я меняю детали, что-то обобщаю, что-то опускаю в целях сохранения конфиденциальности.

Я познакомилась с ней по долгу службы, как и со многими другими персонажами, о которых мне хочется рассказывать. В те времена я работала в социальном центре на Ваське, и хоть и была психологом, периодически выходила в адреса вместе с нашими специалистами по социальной работе. К ней, той, кого мы позже называли между собой "рОковой женщиной", мы тоже ходили в адрес.

Но сначала о терминах.
Выйти в адрес означает отправиться домой к семье, на которую в центр пришла бумага с просьбой взять ее, семью эту, на обслуживание. Бумаги приходили, как правило, из двух источников - из отдела опеки и попечительства или из полиции, отдела по делам несовершеннолетних. В бумагах описывалось, откуда поступили сведения о проблемной семье, в чем проблемы заключаются и что уже было сделано для их решения. Проблемы традиционно заключались в чрезмерном употреблении разного рода психоактивных веществ родителями, мелких правонарушениях детей, малообеспеченности и прочей жизненной неприглядице. Предпринятые действия таким разнообразием не отличались и сводились к вызову взрослых на заседание комиссии по делам несовершеннолетних или беседу в опеке на тему вероятного лишения родительских прав.
Выходя в адрес к семье от специалистов центра требовалось провести жилищно-бытовую диагностику. Мы оценивали степень запущенности комнат наших клиентов, уровень липкости пола и прочих поверхностей, замеряли в миллиметрах толщину налета пыли на окнах, считали неразбитые стекла и количество тетрадок у детей, проверяли, будет ли чем детям обедать и ужинать ближайшие дни, в чем они ходят в школу и вообще выходят на улицу, чем и во что играют, а еще следили, чтобы тараканы не заползли в наши сумки в поисках лучшей жизни.
Иногда в адресах было страшно, иногда нет. Но страшно было чаще.

В письме про РОковую Женщину было написано, что у нее есть ребенок, точнее два ребенка, но старший из них, девочка, живет с отцом в другом районе. А младший... младший живет с ней, в одном из желтых домов с дворами-колодцами, и, по версии врача детской поликлиники, нуждается в лечении, которое мать по каким-то причинам обеспечить ему не может. От специалистов центра требовалось выяснить причины и помочь преодолеть их.

Был апрель, солнечный, но холодный. Когда Надежда, специалист, дозвонилась до РОковой Женщины, та попросила перезвонить ей, когда мы дойдем до ворот во двор. У нее в квартире не было домофона, который открывал калитку, ей нужно было спуститься за нами. "Голос у тетки крутой! - сказала мне Надежда. - Низкий, и просто обволакивает".
Дойдя до ворот мы позвонили и принялись ждать. Минут десять ничего не происходило, а потом я ее увидела.
Вернее, увидела я силуэт, черный на фоне желтых стен двора, достаточно большого, чтобы в него попадало солнце. Она шла, красиво, как в клипе. Ветер развевал ее длинные волосы, распахивал полы длинного пальто. Каблуки ритмично стучали по асфальту. Силуэт приблизился - она была в черном кожаном пальто со шнуровкой, в высоких, со шнуровкой же, черных сапогах, волосы тоже были черными, как красили когда-то поголовно все готичные девочки. Я запомнила еще ногти - длинные, но свои, не нарощенные, и покрытые черным, снова черным лаком. Запомнила, потому что она пальцем нажала на кнопку в стене, чтобы открыть нам калитку.

Мы вошли, и только тогда я увидела ее лицо - длинный, с красивой горбинкой, нос, печальные глаза, густо подведенные черным, скорбное и одновременно усталое лицо.

- Здравствуйте, - произнесла она, и я поняла, что имела в виду Надежда. Ее голос, слегка хриплый, низкий, был невероятно мягким. В него хотелось упасть, как в гору подушек, закутаться и остаться лежать. - Пойдемте, нам во второй двор.
Мы пошли за ней. Я помню тот странный эффект погружения - с парадной улицы через арку мы вошли в квадратный двор, чистый, ровный, светлый, а затем, через следующую арку, уже не такую чистую, с мусорными баками в ней, во второй двор - узкий, мрачный, с лужей в углу под водосточной трубой. На Ваське немало таких дворов. В них никогда не попадает солнце.

Парадка, в которой она жила, оказалась еще мрачнее - с местами сбитой штукатуркой, осыпавшейся прямо на ступени лестницы, с сорваными и гнутыми перилами, разноплановыми дверями, густой тревожной темно-красной краской на стенах. Мы поднимались на последний этаж, но еще с первого этажа, с того момента, как за нами захлопнулась дверь, я услышала детский плач. Чем выше мы поднимались, тем громче он становился. Кто-то маленький настойчиво, во весь голос, захлебываясь слезами звал маму. Кажется, этаже на третьем РОковая Женщина внезапно крикнула: "Я иду, милый! Мама уже рядом!", и ее голос заполнил все пространство дома. А потом она обернулась к нам и тихо, как будто извиняясь, пояснила:
- Это мой сын. Он совсем не умеет оставаться без меня.

Дверь, обшарпанную коричневую, тяжелую, она открыла большим ключом, и первым делом, прямо в сапогах, ринулась в комнату, а через секунду вернулась уже с ребенком на руках. Он обнимал ее руками и ногами, как маленький коала.
- Проходите, - пригласила она нас. - Можно в обуви, я вечером буду мыть полы.
Ее комната, самая ближняя к входной двери, обоими окнами выходила во двор - тот самый, узкий, мрачный, второй. В комнате было сумрачно. Я запомнила какие-то низкие шкафы с полками, заваленный хламом стол, узкую кровать в углу, на которую она посадила ребенка. Но стоило ей отойти к нам, мальчик шустро полез в ее сторону - с кровати на кресло, с кресла на полки, с полок - к ней на руки. Он и правда совсем не умел без нее.

Пока я оглядывалась, Надежда задавала вопросы, привычные и простые, по накатанной схеме. Надежда спрашивала, Женщина отвечала, почему-то совершенно буднично, не сопротивляясь, не отрицая ничего, в отличие от многих наших клиентов. Оказалось, что она в разводе уже около четырех лет, что детей они с мужем поделили - дочка осталась жить с отцом, а сын - с мамой. Дочка ее - отличница и умница, гимнастка, без достижений, но с желанием заниматься. Бывший муж - замечательный человек, у него свой бизнес и большая квартира.
- Он выплачивает алименты? - уточнила Надежда.
Женщина усмехнулась:
- Мы потому и поделили детей, чтобы не выплачивал. Я считаю, это справедливо, ведь дочка полностью на нем.
Кажется, после этих слов она поставила сына на пол рядом с собой, и у меня что-то внутри крутанулось, а потом замерло. Мальчик стоял, держась за мамино пальто. Его ножки образовывали полукруглую арку.

Вот так впервые в жизни, в двадцать первом веке, в цивилизованном городе Санкт-Петербурге, во времена всеобщего обязательного медицинского страхования я узнала, как выглядит рахит.

- Он болеет, да, - Женщина поймала мой взгляд. - Недавно обследование проходил. Не только это, там изначально неврология... У меня на руках уже все результаты и рекомендации, показать?
- Спасибо, не стоит, - но меня уже перебивала Надежда:
- Да, конечно!
Женщина наклонилась за папкой, и я увидела плакат на стене за ее спиной - Nightwish.

- Простите, а чем вы занимаетесь? - спросила я, пока Надежда копалась в медицинских заключениях.
- Да ничем особенным, - она пожала плечами. - Я не работаю, если вы об этом. Мне не с кем оставить сына.
- А музыка? - спросила я уже прямо.
- Да, - она кивнула и улыбнулась. - Я в группе пою, давно уже, много лет.
Надежда подняла голову:
- Вы употребляете алкоголь?
- Да, - она сказала это просто и ясно, без вины или горделивости, которые обычно вызывал этот вопрос.
- Наркотики? - продолжала Надежда.
- Уже нет, - так же просто, даже взгляда не отводя.

Они с сыном жили на детское пособие и деньги, заработанные то удачным концертом, то пением в подземных переходах, то какими-нибудь не менее нестабильными подработками. Большую часть времени они проводили вдвоем в этой комнате с двумя окнами, в которые так редко заглядывало солнце. Дочка иногда, очень редко, приходила к ним в гости. Намного чаще захаживали друзья-музыканты. Бывший муж не приходил никогда.

Уже перед самым нашим уходом Надежда решила спросить про еду. И вот только здесь, на этом простом вопросе, РОковая Женщина перестала быть собой. Она понуро показала нам холодильник, почти пустой, открыла кухонный шкафчик и внезапно виновато сказала:
- Я с вами вместе выйду, хорошо? За молоком сходить как раз собиралась...
Помню, что я не поверила ей в тот момент, хоть и очень хотела верить.

Она открыла нам дверь, обняла мальчика, объяснила ему, что уходит ненадолго и мы вышли. Всю дорогу по лестнице они кричали - он, оставшийся один, звал ее, она, заполняя голосом весь дом до краев, успокаивала его: "Мама скоро придет, милый! Я ненадолго!" На улице Надежда спросила:
- Вы каждый раз так уходите?
Женщина кивнула и больше не поднимала глаз.
- Вы большая умница, что объясняете ему, что уходите не навсегда, - вырвалось у меня.
Она помолчала, потом тихо сказала:
- Спасибо.

Молча мы дошли до калитки, попрощались и разошлись в разные стороны. Молча мы с Надеждой дошли почти до самого Центра. Наконец она спросила:
- Почему они поделили детей именно так?

Я пожала плечами. Я не знала тогда, не знаю и сейчас, почему благополучный мужчина с работой и зарплатой решил взять себе благополучную девочку-школьницу, гимнастку, пусть без достижений, но с желанием заниматься, и оставил неблагополучной безработной употребляющей женщине мальчика с заболеванием, на лечение которого у нее явно не хватило бы ни сил, ни ресурсов. Я не знаю, почему он решил, что это дает ему право не навещать своего сына и не участвовать в его жизни. Я не знаю, как вышло, что эта семья расслоилась на две столь полярные части - это для белых, это для негров... Я не знаю, как РОковая женщина прожила те почти четыре года и смогла ли бы она прожить их без алкоголя, потому что я - едва ли смогла бы.

- Ну как? - спросила заведующая, когда мы вернулись. Надежда вздохнула, а я начала рассказывать:
- Ребенок очень привязан к маме, на мой взгляд, слишком сильно для четырехлетки...
- Ему семь, - перебила меня Надежда.
- На вид - четыре, - возразила я.
- По документам - семь.

Три года спустя, репетируя Ольгу в спектакле по пьесе Петрушевской "Сырая нога", я вспоминала РОковую Женщину. Ее же я вспоминаю каждый раз, когда кто-то принимается осуждать женщину с детьми, оказавшуюся в трудной жизненной ситуации за отсутствие желания (а на самом деле - ресурса) выбираться из нее. Я думаю об отсутствующих, но существующих где-то отцах этих детей, которые выбирают отсутствовать. Я думаю о бывшем муже той женщины, который, если она действительно так ужасна, мог лишить ее прав на обоих детей и растить их самостоятельно, но не сделал этого.
Я не знаю, выбралась ли она.
Tags: дети и родители, люди, хроники
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments